Добрый день! Сегодня у нас снова в эфире передача “Новый день” и в гостях у нас сегодня автор книги “Факап” Михаил Харитонов, известный также как…

 Под псевдонимом Константин Крылов. Некоторые даже говорят, что у него есть псевдоним Юдик Шерман, это правда. 

Добрый день! 

Добрый день! 

Рад вас видеть! 

– Всех? 

Всех по отдельности и всех вместе.

Очень приятна такая толерантность.

Вопрос следующий. Михаил, скажите, пожалуйста, а что такое вообще “Факап”? Ну, мы можем здесь порассуждать о самом слове, которое являются калькой с английского. 

Ну да. 

Вы что-то в него вкладываете как бы в русском прочтении? И второе, что это за произведение вообще?

Сейчас объясню. По большому счету, чисто формально, это гигантский, он действительно очень большой, фанфик. Точнее говоря, я бы определил, как приквел к трём произведением Стругацких. То есть это к “Жуку в муравейнике”, это вот строго. События, которые происходили ровно до того момента, когда собственно началось действие “Жука”. 

С Абалкина. 

Да, совершенно верно. Ну, вот, значит, соответственно “Обитаемого острова”, “Волны гасят ветер”, ну, и плюс, очень большим задействованием “Трудно быть богом”. Если же говорить совсем глобально, то по большому счету это фанфик на весь мир Стругацких. Очень тщательно прописанный, с полным соблюдением буквы, не говорю уж духа, но буквы точно. Но вот всего того, что у Стругацких написано, этакое описание миру Стругацких, как он мог бы быть на самом деле. 

Ну, со всеми внутренними закономерностями, которые вроде как опущены.

Ну, разумеется. 

Опущены для массового прочтения. 

Ну да. 

Массового зрителя, да? 

То есть я исходил из чего. Что Стругацкие описали некий мир. Любое более или менее популярное произведение отличается от непопулярного, собственно говоря, чем, ну, кроме занимательности сюжета или каких-то внешних обстоятельств, типа читать больше нечего. Стругацких, однако, читают и сейчас. Это значит, что чем-то они цепляют. Чем? В общем-то, этим самым миром Стругацких, описание которого у них, хотя и крайне фрагментарно, но вызывает странное ощущение, что этот мир мог бы быть возможен. Заметим, собственно говоря, именно такого рода ощущения “это могло бы быть” и делают книжку по-настоящему хорошей. В данном случае я имею в виду только психологическую достоверность. То есть, например, возможен ли, допустим, мир Толкиена? Ну, с точки зрения, так сказать, чисто формальной — нет. Но вот магии же нет? 

Но уберите драконов, уберите этих всех слонов громадных, и получится нормальный мир. 

Ну, с другой стороны, без слонов он будет как-то пресноват и скучен. 

Ну да. 

Так вот. Нет, слоны там очень по месту и прекрасные эльфы, уж явно тоже. Так вот, уберите эльфов и не останется, в общем, ничего. Или останется какой-то постапокалипсис, извините за выражение. 

Ну да, там одна дорога. 

Ну да-ну да. 

И всё. И по ней бредёт, вот эта вот вся группа товарищей.

Да, уныло бредёт. То есть только ряд фантастических допущений делает этот мир действительно фасцинирующим, привлекательным. Однако в данном случае важно что? Что-то в нас отзывается на этот самый образ эльфов. Что-то в этом есть. Мы, в общем, чувствуем, что подобные существа: а — возможны, и б — занимают какое-то логическое место внутри нашей головы. 

Хотя бы, я так понимаю, в бессознательном. 

Ну, хотя бы так. Условно говоря, у нас в голове существует образ мира, гораздо более богатый и разнообразный, чем тот мир, в котором мы живём. Это, кстати говоря, и логично. Система для того, чтобы адаптироваться в неизвестной реальности, должна быть устроена сложнее этой реальности. Это, уж извините, кибернетика. 

Ну да, война, а я уставший, да. Вот как в геноме у нас, как бы, якобы дремлют какие-то еще другие сущности.

Тут уж извините, я всё-таки по первому образованию, этот самый кибернетик, факультет К в МИФИ заканчивал. Я очень хорошо выучил, что, действительно, система, адаптирующаяся к некоторой, не очень определенной реальности, должна быть существенно сложнее её, она должна предусмотреть массу всяких случаев, то есть, что из этого следует? Что человеческое воображение богаче мира. Но просто это прямо следует, если люди так хорошо адаптировались к реальности, значит, воображение у них очень сильно богаче, чем эта реальность. Соответственно, то, что находится у нас в голове это больше чем то, в чем мы живём. Собственно, на этом самом эффекте и основано все искусство, литература, и все что угодно. 

Ну, я когда читал, что есть такая гипотеза, что мы заставляем свои собственные модели будущего умирать вместо нас, ну, то есть вот таким вот образом. 

Красиво, может быть и так. Дело в том, что вот с этой избыточной сложностью человек может, в общем, оперировать по разному, можно её, например, просто не замечать. Можно её давить. Можно наоборот её накачивать энергией, и тогда у нас будут появляться образы, скажем так, миров, в которых мы в общем-то готовы были бы жить, но которые, допустим, не реализовались, или которые вообще невозможны. Так вот, в этом отношении, скажем так, я считаю, что литература порождена, некоторым образом, использованием этого эффекта избыточной сложности человеческого сознания, и что это, наверное, хорошо. С другой стороны, вот эти вот образы внутри головы, они же тоже как-то структурированы.

Конечно.

Мы можем помыслить существенно больше, чем то, что мы видим, но все-таки не всё. Что-то нам кажется более или менее достоверным. Ну, вот, например, возьмём того же самого Толкиена. Понятно, что образ эльфа — это образ избранного народа и так далее. Все имеющиеся реализации этой идеи на Земле

Избранного народа. 

Да, избранного народа. 

Как-то он больше на гномов похож. 

Нет, я говорю не в этом смысле. Но вот гномы — это те, кто считают себя таковыми. 

Нет, но вот избранный народ фактически на планете Земля, он как-то больше похож на гномов, а не на эльфов.

Разумеется, и вот я, собственно, что хочу сказать. Эльфы, кстати говоря, и гномы у Толкиена имеют совершенно чёткие коннотации. Толкиен сам писал, что гномы это, конечно, семиты, у них даже семитский язык, он придумал. Это слова самого Толкиена. Но дело в том, что гномы это те, кто себя считают избранным народом, а эльфам не надо себя считать, они ими не просто являются.

По праву рождения. 

Там каждый, кто их видит, сразу хочется вот там, это самое, склониться там и целовать им сандалии. Так вот, на самом деле, таких народов на Земле нет, а те, которые на это претендуют, выглядят в этой роли довольно комично. 

И у Бога. 

Ну, это самое, ну, почему. Например, если надеть красивый мундир, в общем, что-то получалось. 

Ну да.

Ну, вот. Но получалось, заметим, недолго. И получалось довольно паршиво. Ну да, можно, конечно, как говорит молодежь, неистово фапать на там немецко-фашистскую форму, ну, вот. Но, извините меня, до толкиеновского эльфа даже самому рафинированному эсэсовцу, из какого-нибудь там фильма Пазолини, очень далеко. 

Это да.

Так вот. То есть, но тем не менее, идея такая есть. Само наличие такой идеи, такого образа, там высшего, избранного существа, которое, однако, не является богом, а, в общем, ходит по земле.

Ну, некоего демиурга.

Да-да. Так вот, значит, он в человеческой голове есть, этот образ очень интересен, хотя, я бы сказал, учитывая опыт там того же Третьего рейха, что лучше исследовать этот феномен художественными средствами. 

Ну да, как-то в реальной жизни получилось совсем плохо.

Вот, вот, вот и я про то. То есть, кстати говоря, о назначениях литературы. Насчёт умирать вместе с ними. Вот, пожалуйста, вполне возможно, что если толкиеновский роман появился бы раньше, до, ну, допустим, где-нибудь в двадцатых годах, кто его знает, возможно история Европы пошла бы по другому. 

Но если бы, допустим, “Человек в высоком замке” появился в тридцатые. 

Ну, это понятно. Да, но вот именно Толкиен, то есть тогда известная часть обаяния идеи сверхчеловека уже была бы погашена.

Но был только Ницше, к сожалению. 

А Ницше, к сожалению, не обладал достаточными литературными способностями. Дело в том, что, ну, вот, условно говоря, евойный “Заратустра” при всей привлекательности, вроде бы, образа, он явно не на массы рассчитан. Вот нужен был Толкиен, который бы в двадцатые годы написал бы “Властелина колец”.

Но он по факту его написал в тридцатые, его просто публиковали долго.

Эх! Вот раньше надо было. Но вернемся тогда к Стругацким. 

Вернемся все-таки к Стругацким.

  Да, так вот. Стругацкие своевременно нарисовали, может быть, там тремя красками, может быть, где-то пальцем, я, на самом деле, не очень большой поклонник именно стиля Стругацких, особенно ранних Стругацких.

Ну, “Стажеры”, “Страна багровых туч”.

Да, сейчас это уже невозможно читать. Так вот, то есть видно, что вот люди учились писать, и выписались они более или менее к началу каммереровского цикла, условно говоря. 

Ну да. 

Ну, вот, тем не менее за ними стоял вот этот вот очень симпатичный образ. Того, что можно очень условно назвать вот “Миром Полдня”. Этого коммунистического мира, достаточно приятного.

С демиургами. 

Да, да, да, да. Не лишённого, кстати говоря, там своих проблем. Там герои у них гибнут, не все они совершенны там и так далее, и тому подобное. Но общее впечатление о том, что такой мир возможен, оно: а — осталось и б — продолжает греть довольно многочисленных поклонников Стругацких. Так вот, мне стало интересно, а что, собственно говоря, можно сделать с этим миром, сделав два допущения. Первое —  давайте предположим, что всё это действительно есть и что с какой-то точки зрения оно выглядит действительно так. 

То есть где-то там в 2050 году мир пошел именно по тому пути. 

Я там даже, благодаря некоторым ухищрениям, предположил, что этот мир находится в будущем относительно нас, несмотря на ясно указанную у них хронологию. Что я для этого сделал? Предположил, что мы сейчас находимся в прошлом относительно мира Стругацких, дальше будет очень неприятный период, который закончится ядерной войной.

Ну, это Гудбай, вот этот вот, да?

Нет, на самом деле Полдень. Что Полдень это собственно и есть название событий, которые привели к практически тотальному уничтожению человечества. Но вот, что была последняя битва между Халифатом и всем остальным миром. Но, заметим, что прогноз нехороший, но как-то все оно очень к этому идёт.

К этому сползает. 

Да. Так вот, при этом, значит, соответственно, с другой стороны находились религиозные фанатики. У которых в голове были достаточно сложные и неприятные клёпки. Ну, как, собственно говоря, и есть. Ну, в частности, например, они фанатично относились к собственной хронологии, вот к этой самой исламской, но вот и уничтожили все источники точного времени. Остался случайно один, значит, где-то на Сахалине, который вот действительно, с радиостанцией, который подавал сигналы точного времени. Но там произошла неприятность, сбросился, собственно говоря, таймер до заводских настроек, а таймер был unix-овый, и соответственно там он сбросился до настройки 1 января 1970 года. Поэтому, значит, первая передача после гибели человечества была там следующей: “Здравствуйте, дорогие слушатели. Начну, — это робот естественно говорит, значит, — сегодня 1 января 1970 года». А дальше эта хронология так и прижилась. То есть, соответственно, например, там у них тоже была, например, Олимпиада-80, но только на Луне. Потому что нам уже через десять лет…

То есть вы постарались максимально точно соблюсти букву Стругацких.

Да, именно, абсолютно.

Но при этом, придумав некие реальные объяснения из нашего уже времени.

Именно, конечно же. То есть я предположил, что мы полностью, до последней буквочки, принимаем то, что у них написано и даже то, чего не написано. Например, я специально исследовал такой вопрос: “Существуют ли в мире Стругацких дни недели?” Выяснилось, что нет, они упоминаются только в произведениях, посвященных, в общем, настоящему времени. Ну, вот несколько раз в явных пословицах, которые всегда переживают, так сказать, своё время. Ну, вот, но нигде нет упоминаний типа: что сегодня вторник там или завтра пятница. 

Ну, кроме понедельника, который начинается в субботу. 

И который описывает типа события, в общем, современности. Так вот, из чего вывод, что скорее всего в новой хронологии дни недели не уцелели. 

То есть получился какой-то Термидор, Брюмер там новый. 

Нет, они там вообще убрали дни недели по одной простой причине. Когда, так сказать, шло послевоенное восстановление, не было ну никакой практической надобности в них, ну, потому что люди просто не отдыхали, а те. кто отдыхали, то уже так сказать,по предписанию врача. 

Плюс, насколько я знаю, воскресенье вообще это единственный день недели, привязанный к торговым дням, не привязанный к астрономии. 

Ну да. Так вот, значит, ну, и кроме того, плюс сильно антирелигиозная направленность этого общества, которая, кстати говоря, тоже объяснима, учитывая, что воевали с Халифатом. Ну, то есть понятное дело, что отношение к исламу, как чему-то такому, что свело массу людей с ума, распространилось на религию вообще. Почему, кстати говоря, мир Стругацких так яростно антирелигиозен? Так вот, а это очень видно, спрашивается, а чего это они так? Я придумал объяснение. Вот под всё я подложил какую-то подложку, я придумал объяснение практически для всего. Да и соответственно насчёт дней недели. Ну. вот слово воскресенье соответственно царапает. Слишком явные христианские коннотации. Ну, и убрали. При этом, например, у меня в “Факапе” до сих пор действует атеистическое общество, причем там имеющее длинную историю еще дополуденную. Восходящую к американскому современному, которому, в общем, делать особенно нечего, ну, поскольку заниматься чем-то надо, оно там продолжает бороться с религией. Например, боролись с выражением “Чёрт возьми”. Ну,потому что чёрт мифическое существо, все такое. Пропаганда религиозных взглядов. Да и при этом еще и добились своего.

А чем заменили? 

На пса. Соответственно. главный герой все время ругается: псятина, пёс побери и так далее. Только в середине романа объясняется почему. Так вот, ну, конечно, это в какой-то мере еще и пародия на современную политкорректность, но вот так вот подумав, начинаешь понимать, что скорее всего в реальном том мире, так бы, наверное, и было. Если допустить, что там существует общественные объединения и что они занимаются в основном чем-нибудь безобидным с точки зрения центральной власти. А как ещё? Нужно же куда-то канализировать энергию общественности.

Ну, социальную энергию, которая всё равно есть. 

Которая всё равно есть и которую далеко не всегда можно занять чем-то действительно полезным. Так вот, соответственно, там существует явно масса обществ самых разных, начиная там от фанатов какого-нибудь музыканта и кончая, ну, вот, например, этими самыми атеистами. Все они там чем-то занимаются, у них бурная деятельность, какая-то вот жизнь. Естественно, главный герой смотрит на это с иронией, потому что он-то занимается настоящей работой. Он там, условно, на наши деньги местный фээсбэшник, ну, там он комконовец. Вот там существуют две спецслужбы, ДГБ — Департамент галактической безопасности, кстати, опять-таки у тех же самых Стругацких это есть, у них там есть КОМКОН, есть ДГБ, о котором они почти ничего не пишут. Вернее, у них там интереснее, они сделали сначала Комитет галактической безопасности, потом имели некие неприятности с цензурой по этому поводу, потом снова вернули это название, но мне больше понравилась ДГБ, потому что это не такая прямая аналогия. Я там объяснил, что были сложные переименования, в силу там неких местных интриг. Так вот, ну, соответственно, герой смотрит на все это дело с более высокой позиции. Вот он как человек, допущенный к кое-каким секретам, знающий, как делаются дела и так далее, и тому подобное. И при этом он полностью лояльный к этому миру человек.  

Как любой номенклатурщик. 

Ну, разумеется. То есть он там всех недовольных глубоко презирает, в общем, считает их чем-то вроде вот, в лучшем случае, забавных обезьянок, называет их общественностью. Это слово там у него звучит очень презрительно. Постоянно сравнивает идиотизм общественности с тем, как вот всё на самом деле сурово-то делается и так далее, и тому подобное. Но я не думаю, что это противоречит тому, что написано у тех же Стругацких. У них фигура компетентного персонажа очень и очень присутствует в тексте. 

Во всех практически произведениях.

Абсолютно. Но я, вообще говоря, не назвал бы Стругацких певцами КГБ, как некоторые, кстати говоря, называют. Но явное восхищение этой организацией, её дееспособностью, всемогуществом и проницаемостью у них безусловно всегда было. В конечном итоге, их последние романы, вот этого каммереровского цикла, это, собственно, романы о высокопоставленном кэгэбэшнике. 

Ну, в общем-то да, по крайней мере о спецслужбисте точно.

Ну да, о спецслужбисте. Правда, по нашим деньгам, они там описывали скорее “единичку” чем “пятерку”, то есть он там скорее представитель Первого главного управления. Но это и понятнее, со времен Штирлица наша интеллигенция всегда была заворожена. 

Разведчиками, которые боролись со шпионами.

  Да, причем, блин, боролись в каких комфортных условиях, в Париже бороться как хорошо, да и в Берлине, в общем, неплохо.

Ну да, тем более с таблетками от похмелья как в “Трудно быть богом” вообще замечательно. Хорошо. Я понимаю, Константин, что мы можем беседовать бесконечно о “Факапе”, как о вашем любимом дитяте, всё-таки передача у нас о футурологии, вы сказали единственную такую вот совершенно безумную мысль, что каждое произведение, оно влияет на наш мир, оно создает некую альтернативную реальность.  Разумеется. 

Вот два вопроса. Первое: была ли такая альтернативная реальность, хотя бы чуть-чуть создана Стругацкими, ну, в головах там, в поступках советских людей? И второе, а как вы думаете, ваш “Факап” создаст вот какую-то новую реальность сейчас, для нынешнего российского читателя или зрителя? 

Попробую объяснить. Ну. во-первых, тут нужно понимать, что, как правило, это самое создание реальности идет, скажем так, не прямым путем, а путем карамболя. То есть, условно говоря, написать книжку, чтобы потом она сбылась, этого практически не бывает. Бывает наоборот, вот что-то такое все ждут, появляются книжки, а потом оно не сбывается, потому что вся энергия ушла в книжки. Я не случайно говорил, что толкиеновский роман мог очень сильно подорвать идею сверхчеловека. Дело в том, что, ну, предположу такую метафизическую гипотезу, допустим, что существует там некая высшая сила или закон природы, или что-нибудь ещё. С точки зрения, которой нужно, чтобы просто реализовались все возможности. Ну, вот ей так интересно и так хочется. Но она не различает художественные миры и реальный, то есть с её точки зрения, если написана хорошая книжка и там реализована какая-то возможность, то, собственно, всё типа можно считать, что это отработано и в реальности это не воплощается. 

Говорят, наш мир во многом уже выдуманный мир.

Выдуманный. Но заметим, выдуманный не искусством и не литературой. Он выдуман очень похожими способами, ну, как сказал в своё время один весьма неглупый англичанин: “Хороший роман задумывается как спецоперация.” А спецоперация, соответственно, как хороший роман. В нём есть сюжет, интрига, герои и так далее. 

Кульминация, развязка. 

Да. Так вот, есть такие литераторы, которые не книжки пишут, а сидят в Форин-офис, но вот это тоже своего рода, наверное, литераторы, они придумывают мир, а мы в этом мире живём. Значит, но если брать именно литературу, то литература занимается в основном отсечением ветвей, то есть если что-то хорошо описано, можно почти с уверенностью сказать: “Этого либо совсем не будет, либо будет не так.” Но вот, например, если посмотреть на удивительную слепоту фантастов к некоторым темам. Ну, вот маленький пример чисто технический, фантасты придумали массу вариантов системы видеосвязи. Как правило, это рисовали как такие вот аппараты типа телевизора, называли там видеофонами и так далее, и тому подобное. Значит, всё это было очень подробно описано, самыми разными вариантами и всё это не сбылось. А появились мобильники. 

Появился Skype с совершенно жуткой картинкой.

Нет, то что картинка может быть жуткой до этого додумывались. Ну, вот именно мобильник предсказал всего один фантаст, как ни странно, это был весьма интересный автор, Эрнст Юнгер. Да, у него вот в одном из романов — “Гелиополисе”, есть так называемая фонофора. Это, условно говоря, даже не мобильник, а по нашему смартфон, который очень подробно описан со всеми функциями. Но Эрнст Юнгер был крайне своеобразный человек, очень странный, у него и место в литературе такое, знаете ли. 

На обочине, да? 

Понимаете, но с другой стороны, ну да, место, конечно, на обочине. Потому что он был типа фашистом. Фашистом он не был при этом, Гитлера не любил, причем не любил лично, потому что хорошо знал. Но вот, но тем не менее жил-то он в Германии, всё такое, денацификация. И вообще, главным писателем Германии должен был быть Томас Манн, ну, так вот постановили. Так вот, с другой стороны, человек прожил, например, сто три года, что о чём-то говорит. При этом получив тридцать ранений в Первую мировую войну. Интересный был человек. Один единственный, который предсказал такую мелочь, как мобильник. 

Хорошо. Константин, у нас сегодня достаточно жесткий лимит по времени, я хотел бы вам пожелать в этом случае, чтобы “Факап” нашел своего читателя, безусловно.

Ну, спасибо, я думаю, что найдёт. 

Чтобы в самом деле, я прочитал этот роман и могу сказать, если он не реализуется, я тоже буду рад, как и в том случае если он реализуется. 

Вы знаете, я бы предпочел бы второй вариант, честно. Значит, я очень подробно описал этот мир Стругацких, я всячески избегал, заметьте, там, условно говоря, нарочитой чернухи, даже там где она появлялась, я её потом аннулировал. 

Нет, я абсолютно удивлен насколько досконально, насколько осторожно и насколько деликатно Михаил Харитонов обошелся с творчеством Стругацких.

Я полностью саблюл букву, буквально любого произведения Стругацких. Там если и есть какие-то ошибки, то их крайне мало. До сих пор ещё никто не нашел. Хотя между прочим, любители Стругацких роман сейчас читают очень интенсивно, там очень сильно ругаются именно по поводу духа, но по поводу буквы, чтоб вот сказать там, вот здесь вы написали то, что противоречит допустим “Стажерам” или там “Пути на Альматею”, или там, не дай бог, тому же самому арканарскому циклу, этого нет. Этого просто нет, всё, что я там написал, так или иначе подтверждается текстами Стругацких, это жёстко. 

Хорошо, большое вам спасибо. Большое спасибо нашим телезрителям за то, что были с нами. До следующих встреч в программе “Новый день”.